Архив для категории: История

Роберт Хейзен «История Земли. От звездной пыли – к живой планете. Первые 4 500 000 000 лет»

Роберт Хейзен "История Земли. От звездной пыли – к живой планете. Первые 4 500 000 000 лет"

Одно из самых захватывающих изображений, сделанных в XX в., – фотография восхода Земли, снятая космонавтом с лунной орбиты в 1968 г. Мы всегда знали, как уникален и прекрасен наш мир: Земля – единственная известная планета с океанами, насыщенной кислородом атмосферой и жизнью. Тем не менее многие оказались не готовы к столь потрясающему контрасту между крайне враждебным человеку ландшафтом Луны, безжизненным мраком космической бездны и привлекательностью нашей бело-голубой планеты. С той удаленной точки, дающей хороший обзор, Земля выглядит маленькой, одинокой и уязвимой – и вместе с тем более прекрасной, чем все остальные небесные тела.
Мы с полным основанием можем восхищаться нашей родной планетой. Более чем за два столетия до Рождества Христова греческий ученый-энциклопедист Эратосфен Киренский провел первое в мире документально подтвержденное исследование планеты Земля. Чтобы измерить окружность Земли, он применил простой и остроумный способ, основанный на наблюдении за тенями. В египетском городе Сиене (ныне Асуан) во время летнего солнцестояния он в полдень наблюдал за cолнцем, которое располагалось в зените. Вертикальный столбик не отбрасывал никакой тени. В другом конце Египта, в тот же самый день и тот же час, в приморском городе Александрия, примерно в 840 км севернее, точно такой же столбик отбрасывал короткую тень, указывая на то, что в этой местности cолнце находилось не прямо над головой. Применив теоремы своего великого предшественника Эвклида, Эратосфен пришел к выводу, что Земля должна иметь форму шара, и вычислил, что окружность этого шара составляет примерно 40 225 км – результат, поразительно близкий к современным данным, согласно которым в районе экватора Земля имеет в окружности 40 075 км.
На протяжении тысячелетий великое множество других ученых, от большинства из которых не сохранилось даже имен, исследовали и познавали нашу родную планету. Они выясняли, как образовалась Земля, как она движется в пространстве, из чего она состоит и как устроена. При этом самый главный вопрос, волновавший всех людей науки, заключался в том, как Земля развивалась и как на ней возникла жизнь. В наши дни благодаря накопленному поколениями опыту и возможностям современных технологий нам известно о Земле гораздо больше, чем могли даже вообразить ученые прошлого. Разумеется, и мы не знаем всего, но все же наши познания о Земле значительно обогатились.

Все Кавказские войны России Самая полная энциклопедия

Территория Кавказа, расположенная между Черным, Азовским и Каспийским морями,
покрытая высокогорными массивами и населенная многочисленными народами, с давних времен
привлекала к себе внимание различных завоевателей. Первыми туда еще во втором веке до нашей
эры проникли римляне, а после распада Римской империи пришли византийцы. Они-то и
распространили христианство среди некоторых народов Кавказа.
К началу восьмого века Закавказье было захвачено арабами, принесшими его населению
ислам и начавшими вытеснять христианство. Наличие двух враждебных религий резко обострило
веками ранее существовавшие межплеменные распри, вызвало многочисленные войны и
конфликты. В ожесточенной кровопролитной схватке по воле иноземных политиков на
территории Кавказа возникали одни государства и исчезали другие, строились и разрушались
города и селения, сажались и вырубались сады и виноградники, рождались и умирали люди…
В тринадцатом веке Кавказ подвергся опустошительному нашествию монголо-татар,
владычество которых в его северной части утвердилось на столетия. Еще три века спустя
Закавказье стало ареной ожесточенной борьбы между Турцией и Персией, которая велась на
протяжении трехсот лет.
Со второй половины XVI века интерес к Кавказу проявляется и со стороны России. Тому
способствовало стихийное продвижение россиян на юг в степи, положившее начало образованию
Донского и Терского казачеств, поступление части казаков на московскую порубежную и
городовую службу. По имеющимся данным уже в первой половине XVI столетия первые казачьи
селения появились на Дону и в верховьях Сунжи, казаки участвовали в охране и обороне южных
рубежей Московского государства.
Ливонская война конца XVI века и Смута и другие события XVII века отвлекли внимание
московского правительства от Кавказа. Однако завоевание Россией Астраханского ханства и
создание в низовье Волги в середине XVII века крупного военно-административного центра
способствовало созданию плацдарма для наступления русских на Кавказ по побережью
Каспийского моря, где проходили основные «шелковые» пути с Севера на Ближний Восток и в Индию

Конн Иггульден «Завоеватель»

Над Каракорумом бушевала гроза. Дождь так и хлестал в ночном мраке, по улицам текли бурные потоки. В загонах с толстыми стенами жались друг к другу овцы. Жир на их шерсти защищал от влаги, но овец не выводили на пастбище, вот они и блеяли от голода, жалуясь друг другу. Временами то одна, то другая становилась на дыбы и пугала остальных – получалась живая гора с множеством безумных глаз и лягающихся ног, которая вскоре снова растекалась бурлящей массой.
Ханский дворец освещали лампы, потрескивающие и плюющиеся маслом на стены и ворота. За стенами дворца раскаты грома казались гулом; он звучал то громче, то тише, пока ливень хлестал внутренние дворики. Испуганные грозой слуги с благоговением взирали на залитые дождем сады и дворы. Они стояли небольшими группами, смердя мокрой шерстью и шелком, из-за грозы позабыв свои обязанности.
Гуюку шум ливня досаждал, как погруженному в раздумья человеку досаждают поющие себе под нос. Он аккуратно налил вина своему гостю и отодвинулся подальше от окна, каменный подоконник которого уже потемнел от влаги. Пришедший по его зову нервно оглядывал зал для приемов. Размер его, по мнению Гуюка, должен был подавить любого, кто привык к утлым равнинным юртам. Ханский сын вспомнил, как сам впервые заночевал в этом тихом дворце, как боялся, что камни и плиты обрушатся и раздавят его. Сейчас те страхи вызывали у него усмешку, а вот его гость то и дело поглядывал на потолок. Гуюк улыбнулся. Его отец Угэдэй построил Каракорум, мечтая о великом.
Когда ханский сын отставил каменный кувшин и вернулся к гостю, его губы вытянулись в тонкую полоску. Ради титула, принадлежащего ему по праву, отцу не следовало ни угождать царевичам, ни давать взятки, ни умолять, ни угрожать.
– Угощайся, Очир, – проговорил Гуюк, протягивая чашу двоюродному брату. – Вкус мягкий, как у айрага.[1]
Он старался быть вежливым с едва знакомым ему человеком. Впрочем, Очир – один из сотни ханских внуков и правнуков, в поддержке которых нуждался Гуюк. Хачиун, отец Очира, был большим военачальником, его память чтили и по сей день.
В виде одолжения Гуюку Очир осушил чашу без пауз и заминок – сделал два больших глотка и рыгнул.
– Как вода, – объявил он, но снова протянул чашу.
Улыбка Гуюка теперь больше походила на оскал. Один из его помощников молча поднялся, принес кувшин и наполнил обе чаши. Ханский сын опустился на длинное мягкое сиденье напротив Очира, стараясь сбросить напряжение и держаться вежливо.
– Тебе наверняка известно, зачем я сегодня тебя вызвал, – проговорил он. – Ты человек влиятельный, из хорошей семьи. Когда в горах хоронили твоего отца, я был там.
Очир подался вперед, стараясь не упустить ни слова.
– Жаль, что он не видел того, что повидал ты, – сказал он. – Я… едва его знал. У отца было много сыновей. Но он хотел идти в Большой поход на запад вместе с Субэдэем. Его смерть – огромная утрата.
– Да-да, конечно! Твой отец был человеком благородным, – легко согласился Гуюк. Он рассчитывал сделать Очира соратником, значит, пустая хвала не помешает. Царевич глубоко вдохнул. – Ради твоего отца я и позвал тебя сюда. Очир, семьи той ветви тебе подчиняются?
Очир глянул в окно: дождь стучал по подоконнику так, словно не собирался останавливаться. Гость Гуюка был в рубахе, узких штанах. Сверху – простой халат дэли, на сношенных сапогах никакой отделки. Даже шапка решительно не соответствовала роскоши дворца: грязная, вся в жирных волосах, такие пастухи носят.
Очир осторожно поставил чашу на каменный пол. Мужественным лицом он напоминал хозяину дворца покойного Хачиуна.
– Мне известно, что тебе угодно, Гуюк. Я сказал это посланникам твоей матери, когда они приезжали ко мне с дарами. О решении своем я объявлю на курултае вместе с остальными, и не раньше. Опрометчивых обещаний у меня не вырвут. Я говорил об этом, и не раз.
– Ты не присягнешь на верность родному сыну Угэдэя? – осведомился Гуюк. Его голос угрожающе зазвенел, щеки зарделись от вина, и Очир, заметив тревожные знаки, не стал спешить с ответом. Помощники царевича зашевелились, как псы перед дракой.
– Я так не говорил, – с осторожностью ответил гость. В зале для собраний ему становилось все неуютнее, и он решил поскорее отсюда выбраться. Гуюк промолчал, и Очир поспешил заполнить паузу. – Твоя мать – хороший регент. Она не позволила нам распасться, наша сплоченность – ее заслуга, с этим не поспоришь.
– Народом Чингиса женщине править негоже, – категорично заявил Гуюк.
– Возможно, однако твоя мать правит, и правит хорошо. Горы до сих пор не рухнули. – Очир улыбнулся собственным словам. – Согласен, рано или поздно понадобится хан, но такой, которому доверяют все. До борьбы за власть, какую вели твой отец и его брат, дойти не должно. Войну между царевичами нашему народу пока не выдержать. Когда появится явный лидер, я отдам ему свой голос.
Гуюк едва сдержался, чтобы не вскочить. Его поучают, словно он ничего не понимает, словно не прождал впустую целых два года!
Очир понаблюдал за ним, нахмурился и еще раз украдкой оглядел зал. Помощников четверо. Сам он без оружия: все забрали после тщательного обыска у наружной двери. Очиру стало не по себе: уж слишком внимательно наблюдают за ним помощники Гуюка. Да они смотрят на него, как тигры на привязанного козленка!
Гуюк медленно поднялся, подошел к кувшину с вином и поднял: надо же, какой тяжелый…
– Это город моего отца и дом моего отца. Я – первенец Угэдэя, внук великого Чингисхана, а ты, Очир, не желаешь клясться мне в верности, словно мы тут из-за хорошей кобылы торгуемся…
Он поднял кувшин, но его гость прикрыл чашу ладонью и покачал головой. Очир заметно нервничал из-за того, что Гуюк над ним возвышается, но произнес твердо, не позволяя себя запугивать:
– Мой отец клялся в верности твоему, Гуюк. Но ведь есть и другие. Байдур на западе…
– Правит своими землями и ни на что не претендует, – перебил Гуюк.

Конн Иггульден «Император. Кровь богов»

Не всех запятнала кровь. Его недвижное тело лежало на холодном мраморе, а со скамей падали красные капли. Те, кто уходил, оглянулись минимум по разу, не в силах поверить, что тиран уже не поднимется. Цезарь боролся, но они взяли его и числом, и решимостью.
Они не увидели его лица. В последние моменты своей жизни правитель Рима схватил полы своей тоги и покрыл ими голову, когда они схватили его и пустили в ход кинжалы. Белизну одежд разукрасили пятна от ран. Когда он покачнулся и упал на бок, желудок его опорожнился. И теперь по театру расползалась вонь. Убитый ими окончательно лишился достоинства.
Больше двадцати человек участвовали в убийстве, некоторые до сих пор тяжело дышали. В два раза больше людей замерли вокруг: те, кто не обнажил кинжала, но стоял и наблюдал, пальцем не шевельнув, чтобы защитить Цезаря. Убийцы еще не пришли в себя и чувствовали теплую кровь на коже. Многие из них служили в армии. Многие и прежде видели смерть, но в чужих странах и экзотических городах. Не в Риме, не здесь.
Марк Брут прикоснулся лезвием к обеим ладоням, оставив красные следы. Децим Юний[1] увидел, как он это сделал, и немного помедлив с выражением благоговейного трепета на лице, тоже окрасил свои ладони свежей кровью. С тем же благоговением остальные последовали их примеру. Брут уверил их, что они не должны испытывать чувства вины. Он сказал им, что они спасли народ от тирана. Следуя за ним, они направились к яркому свету, вливающемуся в распахнутую дверь.
Марк Брут глубоко вдохнул, когда они подошли к двери и оказались на солнечном свету. Он остановился на пороге, впитывая в себя тепло. Только он в этот день оделся, как солдат: доспехи, гладий у бедра… Хотя возраст Брута приближался к шестидесяти годам, его голые загорелые ноги оставались сильными и крепко стояли на земле. Глаза блестели от слез, и он чувствовал, будто годы ушли вместе с боевыми шрамами, и теперь он вновь молод.
Он слышал, как мужчины в тогах собираются за его спиной. Подошел старый Гай Кассий Лонгин и легонько коснулся его плеча, чтобы успокоить или поддержать. Марк Брут не обернулся. Он смотрел на солнце.
– Теперь мы можем чтить его, – проговорил он, похоже, обращаясь к самому себе. – Теперь мы можем завалить его память почестями, пока они не раздавят ее.
Кассий услышал, вздохнул, и его вздох этот не улучшил настроения его сообщника.
– Сенат ждет новостей, друг мой, – пробормотал Гай Кассий. – Давай оставим старый мир в этом месте.
Брут посмотрел на него, и худощавый сенатор чуть ли не отпрянул от увиденного в его взгляде. Все вокруг застыло, и за их спинами не раздавалось ни звука. Несмотря на то что все эти люди только что совершили убийство, каждый из них лишь теперь ощутил страх перед городом, в котором они находились. Их понесло, как несет листья, сорванные порывом ветра, они просто пошли за сильными. Теперь реальность вернулась, и сквозь пляшущие на свету золотые пылинки проступал Рим. Брут вышел на освещенную яркими лучами солнца улицу, и все остальные двинулись следом.
На каждом свободном пятачке тысячи ремесленников и крестьян предлагали свой товар: они даже заняли половину каменной дороги. Волна тишины покатилась от театра Помпея, исчезая позади сенаторов, но оставаясь с ними, когда они повернули к Форуму. Лоточники, слуги и римские граждане замирали при виде нескольких десятков человек в белых тогах, следовавших за мужчиной в доспехах, правая рука которого то и дело тянулась к рукояти меча.
Рим и раньше видел процессии, тысячи процессий, но на лицах тех, кто поднимался сейчас на Капитолийский холм, не было радости. Шепотом и толчками в бок зеваки указывали на красные полосы на их руках, на все еще алые брызги крови на их тогах. Люди в страхе качали головами и пятились, словно эта процессия таила в себе опасность или болезнь.
Марк Брут поднимался по склону, шагая на восток. Его охватило странное предчувствие: впервые он что-то испытывал после того, как вонзил железо в грудь своего лучшего друга и ощутил дрожь, свидетельствующую о том, что острие пронзило сердце. Ему пришлось собрать волю в кулак, чтобы не ускорить шаг – размеренность придавала идущим больше достоинства и защищала их. Они не убегали от того, что свершили. Они могли выжить, лишь не выказывая ни чувства вины, ни страха. Он собирался взойти на Форум освободителем.
На вершине Капитолийского холма Брут застыл как вкопанный. Он видел перед собой открытое пространство Форума, окруженное храмами. Здание Сената сверкало белизной, а стражники у дверей с такого расстояния казались крошечными фигурками. Солнце палило нещадно, и Марк Брут чувствовал, как под богато украшенным панцирем течет пот. Сенаторы за его спиной медленно поднимались на холм, не понимая, почему он остановился. Процессия раздалась в стороны, но это утро словно лишило их власти, и ни один из них, включая Кассия и Светония, не решался двинуться дальше, опережая своего предводителя.
– Мы – Освободители! – внезапно воскликнул Брут. – Здесь много таких, кто приветствует наше деяние. И еще сотни облегченно выдохнут, узнав, что тиран мертв и Рим спасен. Сенат проголосует за амнистию, и все закончится. Решение об этом принято. А пока держитесь с достоинством, помните о чести. В том, что мы сделали, нет ничего постыдного.
Люди вокруг него начали расправлять плечи, многие вытащили руки, сжатые в кулаки и спрятанные в складках тоги.
Брут вновь посмотрел на Кассия, и на этот раз его взгляд смягчился.
– Я сыграл свою роль, сенатор. Остальное должен сделать ты. Веди с собой маленьких людей и шагай с достоинством, иначе за нами начнется охота.
Гай Кассий кивнул и сухо улыбнулся:
– Голоса у меня есть, генерал. Все обговорено. Мы войдем свободными и выйдем с почестями.
Брут всмотрелся в сенатора, от которого зависело их будущее. Сухощавый и крепкий, Кассий ни в чем и никогда не давал слабины.
– Тогда веди нас, сенатор. Я пойду следом.
Губы Кассия затвердели, словно он заподозрил угрозу, но, вскинув голову, сенатор большими шагами направился в сердце Рима.

Стелла Геммел «Город»

В начале была тьма. Тяжелая, иссиня-черная, удушающая… и настолько плотная, что казалась физически осязаемой. Она заполняла и рот, и уши, и разум. Потом проявился запах. Огромный и плотный, точно подушка, накрывшая лицо, или грубый камень под босыми ногами. Он и удушлив был, как подушка. В последнюю очередь возникли звуки, порожденные сточными тоннелями. Непрестанные вздохи течения, капель, всплески, внезапные прорывы воды…
И цоканье острых коготков по влажному кирпичу.
Самец был крупным, старым, умудренным жизнью. Ему не требовался свет, чтобы следовать извивам лабиринта, где проходили его дни. Его лапки подробнейшим образом осязали малейшую перемену в поверхности кирпичей, по которым он перебегал высоко над бесконечным потоком — дарителем жизни. Невероятная чувствительность подвижного носа позволяла судить, сильно ли поднялась нынче вода. Высокий прилив нес с собой остатки растительности и всякую мелкую дохлятину… а иногда и не мелкую. Когда уровень потока падал и жижа загустевала, в ней опять-таки находились свои лакомства для пронырливого грызуна. Чуткий нос уделял внимание и воздуху — а тот бывал временами таков, что даже крыса, надышавшись им, могла захворать. Уши воспринимали самомалейшие изменения давления, сообщая своему обладателю, что вокруг — тесный проход или высоченные парящие своды, некогда задуманные гением-зодчим, возведенные артелями строителей Города, а потом на столетия сокрытые от взглядов и давным-давно всеми забытые.
Крыс хорошо слышал, как по ту сторону кирпичной стены, вдоль которой пролегал его путь, перебирали лапками сородичи. Они следовали соседним сырым тоннелем и были совсем рядом, но он обогнал всех и первым добрался туда, куда безошибочно вело его обоняние.
Тело только начало раздуваться; оно совсем недавно было живым, окоченение смерти едва сошло. Никакой одежды, если не считать тряпки, плававшей вокруг шеи. Кожа выглядела бледной и холодной, точно зимний рассвет. Мертвец остановился в потоке, зацепившись за обломанные зубья старой железной решетки; та словно надумала временно вернуться к своему старинному предназначению — задерживать крупный мусор от проникновения дальше, в потаенные глубины сточного подземелья.
Позже в этот день вода поднимется, и тогда мертвое тело продолжит свое одинокое странствие. Но некоторое время, пока оно торчало здесь, застряв на решетке, крыс составлял ему компанию…
Вздрогнув, мальчик проснулся на узеньком карнизе и пошевелил спросонья ногами, быть может провожая дурной сон. Так или иначе, движение вышло едва заметным. Мальчик достаточно давно приходил ночевать на этот уступ, чтобы накрепко усвоить: лежа здесь, нельзя позволить себе резких движений, даже во сне. Нечего и думать ворочаться с боку на бок: непременно упадешь в сточные воды, нескончаемо струившиеся внизу. Другое дело, когда вечерами он неизменно добирался сюда усталым до такой степени, что мир для него уже не существовал — собственно, как и сам он давно уже не существовал для мира, — и проваливался в небытие, лежа без движения, пока не приходило время вновь просыпаться.
Из десяти своих лет Элайджа четыре года прожил здесь, в подземельях.
Он знал, что обосновался в завидном местечке. Когда они с сестрой впервые здесь укрылись, их покровитель — рыжеволосый старший мальчик по имени Рубин с боем отвоевал им право остаться здесь, в сравнительном тепле и безопасности. После этого бессчетное число ночей один из них непременно бодрствовал на страже, чтобы их всех не побросали в сточную воду жаждавшие присвоить это местечко. Это было давно. Так давно, что Эм, сестренка Элайджи, тех времен толком уже и не помнила. Теперь Эм и Элайджа считались старожилами. Изгнания в ближайшее время можно было не опасаться.
Элайджа осторожно передвинулся. Босая нога ощупывала кирпичи, пока не наткнулась на обломанный цементный выступ. Очертания этого выступа он знал лучше, чем собственную ладонь. Зацепившись за него, мальчик приподнялся и сел. Размытый свет сочился сквозь прорехи каменной кладки высоко над головой. При таком освещении ничего было особо не разглядеть, но оно как бы разбавляло воздух, делило его на клочки — хоть зажимай в кулаке и уноси с собой. Небось пригодится попозже, когда он спустится в самую глубину…
В его воспоминаниях большей частью присутствовали плачущая женщина и красномордый, скорый на расправу мужик с вечно занесенным кулаком. Потом какое-то время они с Эм провели одни. Они убегали, прятались, были вечно напуганы. Ему часто снилась кровь, которой он не помнил наяву. И где-то в темных углах сознания по-прежнему гнездился страх, хотя Элайджа и его толком не помнил, просто радовался нынешней безопасности.
Рубин им все объяснил про подземный поток. На самом деле это была речка, бравшая начало к югу от Города. Там стояли высокие голубые холмы с серебряными деревьями и всегда светило солнце. В тех местах речушку называли Овечья Струя. За много лиг от Города она ныряла под землю, чтобы влиться в городские стоки. В ней топтались козы… а потом она навсегда прощалась с небом и солнцем.
Постепенно свет сделался ярче. Едва проснувшись, Элайджа сразу ощутил присутствие сестры. Но только теперь, обернувшись, смог разглядеть темные очертания ее головы и тела: она лежала, свернувшись клубочком.
— Просыпайся, засоня, — сказал он негромко, не пытаясь, впрочем, действительно ее разбудить.
Ей требовалось больше сна, чем ему. Она не пошевелилась, хотя кругом уже слышались шорохи — это просыпались жители, чтобы провести еще один день во тьме. Что-то шуршало, кто-то вполголоса переговаривался. Вот гулко отдался крик, еще один голос отправил громкое проклятие богам Чертогов…